| КАЗ | РУС | ENG


Меню

Литература начинается в Шумере

Н.О. Джуанышбеков

Перефразируя С.Н. Крамера[1], можно утверждать, что литература начинается в Шумере. Действительно, ранние шумерские тексты датируются XXVII– XXVI вв. до н. э. Одним из первых художественных письменных произведений в истории человечества является поэма «Сказание о Гильгамеше[2]» («О все видавшем»). Это эпос шумеров, созданный в XXVI веке до н. э.

Тексты о Гильгамеше объединенные главным героем, создавались, видимо в разное время. Текст, рассказывающий о борьбе Гильгамеше с Агой, носит исторически – героический характер, основан на реальных событиях, и создан не ранее XXVI века до нашей эры. Если судить по нему, то шумерский героический эпос, наверно, самый ранний эпос в мире. Не в Египте, не в Китае такого жанра в это время не зарождалось. Однако другие сказания о Гильгамеше носят характер волшебной сказки, и отнести их к эпосу можно только условно, причем к самым его архаичным формам. Тем не менее, «Гильгамеш» - самая древняя литературная эпопея. Поэтому отрадно сознавать, что генезис прототюркской литературы восходит к этому источнику.

Правда, существует по меньшей мере три «Гильгамеша». Первый – шумерский эпос о Гильгамеше. Иной вариант поэмы создан вавилонским заклинателем Син-лики-уннини, переведенный стихами всемирно известным ученым, востоковедом И. М. Дьяконовым. И, наконец, современное литературное изложение поэмы сделано писателем М. В. Воскобойниковым.

Образы Гильгамеша и Энкиду появляются впервые в изобразительном искусстве Шумера в начале 3 тысячелетия. Начиная со староаккадского периода, во второй половине 3 тысячелетия, появляется новая трактовка образов Гильгамеша и Энкиду, изображения которых все еще остаются столь же излюбленными: Гильгамеш иной раз изображается одетым как шумерийцы и аккадцы того времени — в короткое препоясание простого охотника или воина, а его друг начинает принимать тот иконографический облик, который ранее был свойствен Гильгамешу, — облик косматого нагого дикаря. Позже изображения Гильгамеша и Энкиду становятся в Двуречье редкими, так как в изобразительном искусстве начиная с XXI в. до н.э. безраздельно господствует официально- культовая тематика. Но еще в VIII в. до н. э. мы встречаем обоих героев на рельефах дворца ассирийского царя Саргона II; однако здесь их образы стилизованы в духе официального ассирийского искусства: они одеты в пышную ассирийскую одежду, носят ассирийскую прическу, а косматые волосы Энкиду, условно изображавшиеся на печатях в виде трех завитков с обеих сторон головы, превратились в аккуратные локоны, не вяжущиеся с канонической ассирийской завитой шевелюрой, к которой они приделаны; бычий хвост Энкиду превратился в кисть, свисающую с пояса из-под пышной одежды; герой изображается здесь в виде великана, для которого единоборство со львом уже не подвиг: он душит его, как котенка.

В искусстве Двуречья образы излюбленного народного героя и его друга, таким образом, претерпевали изменения в ходе истории. Для понимания этих изменений следует обратиться к эволюции образа Гильгамеша в литературе. Конечно, мифологические мотивы в изобразительном искусстве древнего Двуречья не обязательно являются прямыми иллюстрациями литературных произведений: миф, раз сложившись, продолжал жить и помимо своего литературного отражения; но несомненно, что развитие образа в литературе и в изобразительном искусстве шло параллельными путями, будучи обусловлено аналогичными причинами социального и идейного порядка.

История героя Гильгамеша прослеживается по разнообразным письменным источникам — историческим, жреческим, мифологическо-легендарным. Среди подлинно исторических документов самым важным является так называемая «надпись Туммаля (это история святилища Туммаль в Ниппуре), составленная, без сомнения, на основании вотивных[3]надписей, хранившихся в этом святилище. В тексте перечисляются имена правителей, строивших и перестраивавших храм в Ниппуре и, видимо, оставивших там свои надписи. Наряду с известными историческими правителями в ней упоминались как строители святилища Туммаль правители Гильгамеш и его сын Ур-Нунгаль. Этот текст еще нельзя считать безусловным доказательством, он только давал возможность предположить, что Гильгамеш — реальная личность. Нужны были дополнительные данные. В тексте Туммаля недоставало первых девяти-десяти строк, и недостающие строки нашел С. Н. Крамер в 1955 г. в коллекции Хильпрехта (Иена). Он доложил об этой находке в 1958 г. на седьмой встрече ассириологов. В 1961 г. текст был издан им совместно с И. Бернхард. В тексте, обнаруженном Крамером, в числе строителей Туммаля упоминались правители города Киша Энмебарагеси и его сын Ага — легендарный соперник Гильгамеша. Таким образом, события, рассказанные в легендарном эпическом предании, как будто начали освещаться отдельными историческими фактами, которые, будучи собраны вместе, превращали легендарных героев в исторических деятелей.

В. Г.Афанасьева в своей книге «Гильгамеш и Энкиду» пишет, что вопрос о том, не имели ли шумерийцы, подобно аккадцам, самостоятельную, обширную эпопею, возник сразу же, при издании первых шумерских былин, и ряд издателей склонялся к мысли, что такая эпопея была. Впервые вопрос о шумерской эпопее поставил С. Лэнгдон в 1932 г.: в статье «Шумерский эпос о Гильгамеше» он доказывал существование подобной эпопеи. Крамер, больше всех изучавший шумерские песни о Гильгамеше, считал, что эпопея в ее законченном виде — памятник старовавилонского времени, но в основу этого произведения лег цикл шумерских песен о Гильгамеше. Он предполагал, что некоторые песни и в шумерское время были соединены между собой. Так, возможно, фрагмент «В» текста «Смерть Гильгамеша» — продолжение песни «Гильгамеш и Гора, «бессмертного», далее, эпитет lu-ti-la (дословно «человек жизни») может относиться к мудрецу Зиусудре (шумерскому Ною). Место обитания Зиусудры — страна блаженных, остров Дильмун, и Крамер локализует страну кедров на острове Дильмун, т. е. на Бахрейнских островах в Персидском заливе.

Таким образом, по мнению Крамера, поэма о потопе, возможно, была присоединена к песне о Гильгамеше и кедре уже в шумерское время. Точку зрения Крамера развил Матоуш, который утверждал, что шумерийцы знали обширную эпопею о Гильгамеше. Она начиналась рассказом об экспедиции против Хувавы, продолжалась эпизодом с Инанной и небесным быком и кончалась описанием похорон Энкиду. Кроме этой эпопеи были отдельные эпические поэмы «Гильгамеш и Ага» и «Гильгамеш, Энкиду и преисподняя». Вавилонский древний поэт обогатил композицию эпоса, вставив рассказ Ут-напиштима о потопе, который у шумерийцев в эпопею не входил и существовал как самостоятельное произведение о Зиусудре.

И. М. Дьяконов в своей статье «Образ Гильгамеша» утверждал, что каждая из шумерских песен вполне самостоятельна. Он писал, что эти песни легли в основу аккадского эпоса, но не путем их механического соединения: все части последнего «находятся в глубоко продуманной композиционной связи, спаяны единым авторским замыслом». Это становится особенно ясно при сравнении отдельных эпизодов с их шумерскими прототипами. Анализ того, как использованы эти более древние эпические песни для большой аккадской эпической поэмы, весьма любопытен.

В поэме два главных героя: Гильгамеш и Энкиду. Гильгамеш — царь древнего города Урука, полубог; Энкиду - «в степи рожденный» богатырь, сотворенный богами для соперничества с Гильгамешем, первый в истории мировой литературы образ жителя степи. Отдельные арийские племена, видимо, появлялись в Междуречье и в середине III тысячелетия до нашей эры. Поэтому одним из главных героев «Сказания о Гильгамеше» является Энкиду, степняк, номад, может быть, арий или пастух-эламец.

Ученые считают, что Гильгамеш – полулегендарный правитель города Урука в Шумере (конец XXVII –начало XXVI века до н. э.), конкретно существовавшая историческая личность. В шумерских сказаниях Гильгамеш выступает как мифологическая личность. В одних сказаниях говорится, что он – сын демона (лила) и правит городом 126 лет, в других его отцом называется правитель Урука Лугальбанда, а матерью – богиня священного брака Нинсун.

До наших дней дошло пять шумерских поэм об Урукском правителе.

«Гильгамеш и Агга» - о борьбе Гильгамеша с Аггой, правителем северного объединения шумерских городов. Если сказание «Гильгамеш и Ага» пересмотреть с точки зрения исторически действующих героев, то ее вполне можно принять за историческую песнь, сложенную в честь победы Урука над Кишем и записанную современником, причем в достаточно умеренных выражениях, без особых цветистых эпитетов и гиперболизации, так часто свойственных поэзии подобного рода. Эта сказание в жанровом отношении очень близко к русским былинам, и как бы замыкает цепь известных нам исторических данных и дает возможность наметить некоторые начальные моменты зарождения героического эпического образа, имеющего вполне реальный прототип. Судя по текстам, Гильгамеш был к тому же очень рано обожествлен. Это имя становится особенно распространенным в конце 2 тысячелетия до н. э., при правителях III династии Ура, которые старались возродить древнешумерскую историческую традицию и подчеркнуть древность своего происхождения. Возможно, столь быстрое обожествление правителя также объясняется его выдающимися историческими заслугами, яркостью личности вождя- победителя.

Эта поэма сходна с героическим эпосом Египта - «Взятием Кадиса», древней Индии - «Махабхаратой», тюркской «Большой надписью в честь Кюль-тегина», славянским «Словом о полке Игореве» реалистическими деталями сражений, битв, походов, возвеличиванием полководцев и правителей.

«Гильгамеш и гора бессмертия» - о походе молодых воинов во главе с Гильгамешем в горы за кедрами, чтобы добыть себе славное имя, о борьбе героя и его войска с хранителем кедров чудовищем Хувавой (Хумбабой). Это шумерское сказание изобилует волшебно-сказочными мотивами магического пророческого сна, чудесного помощника (Энкиду) и чудесных предметов, с помощью которых герой побеждает чудовище и добывает славу при покровительстве бога Уту. Эти мотивы по В. Я. Проппу косвенно отражают обряд инициации и характерны для фольклора многих стран, в том числе они отражены в волшебных казахских сказках («Ер-Тостик») и русских («Иван-царевич и серый волк»).

«Гильгамеш и небесный бык» - о победе над чудовищным небесным быком.

«Гильгамеш, Энкиду и подземный мир» - о том, как Гильгамеш убивает исполинскую птицу и змею, поселившихся на волшебном дереве хулуппу в саду богини плодородия, покровительницы Урука Инанны. Из корней этого дерева Гильгамеш делает «пукку» и «микку» (по предположениям ученых, барабан и барабанные палочки), которые чуть позже провалились в подземный мир. Энкиду – в шумерских сказаниях он является слугой Гильгамеша – берется вызволить пропавшие предметы из подземного мира.

«Гильгамеш в подземном мире».

Шумерский эпос о Гильгамеше носит, в основном, волшебно-магический характер. В трех предыдущих сказаниях реализуются мотивы благородного слуги, зооморфного типа, помогающего герою в труднейших ситуациях, и жертвующего собой ради его победы, путешествия героя в подземный мир, обмена просьбами-загадками, волшебного дерева и так далее, которые связаны с религиозными ритуалами прямо или опосредовано. Безусловно, они перекликаются с мировой сказкой и мифологией в том числе тюркской и древнерусской. Об этих контактно-типологических связях можно судить на примере одного сказания, которое прямо не входит в число шумерских поэм о Гильгамеше, оно об Лугальбанде, мифическом отце Гильгамеша.

Лугальбанда заблудился в горах и мечтает встретиться с волшебным гигантским орлом Анзундом, чтобы тот помог ему воссоединится с урукским войском, направляющим в Аратту, город, который отправился покорять отец Лугальбанды, верховный вождь и жрец Урука Энмеркар.

Герой встречает дерево, где в гнезде сидит голодный орленок, сын Анзунда, улетевшего на охоту. Лугульбанда кормит, поит и украшает орленка. Прилетевший Анзунд видит сытого и довольного орленка. Он хочет наделить героя волшебными дарами, но Лугальбанда отказывается, прося выполнить одно жедание. Он просит орла придать магическую силу, то есть сообщить ему волшебную скорость перемещения. Это что-то вроде сапог –скороходов, только без сапог. Анзунд выполняет его просьбу, и Лугальбанда быстро настигает урукское войско. Но войско не может приблизиться к Аратту из-за волшебного препятствия. Энмеркар решает отправить к богине Иннане послание с просьбой о помощи. Это послание доставляет Лугальбанда. Инанна объясняет Лугальбанде порядок действий который должен свершить Энмеркар, чтоб добыть победу над Араттой.

Многие эпизоды сказания перекликаются с мировой волшебной сказкой, в том числе и с тюркской. Так, например, в поэме о Лугальбанде есть эпизод, показывающий кормление орленка. Такой же сюжет присутствует и в сказке о Синдбаде из «Тысячи и одной ночи», узбекской сказке «Железный коготь» и многих других.

Сюжет с посещением подземного мира существует в мифологии древних греков и в древнетюркских мифах, в архаических тюркских сказках, в казахской сказке «Ер-Тостик». Битва Гильгамеше с небесным быком напоминает нам, что одним из воплощений Митры, бога ариев, был бык. Да и в мифологии тюрков бык был священным животным, олицетворяя их прародителей, не случайно одно из самоназваний тюрков – огуз – бык.

До наших дней дошли три варианта аккадской эпической поэмы о Гильгамеше. Наиболее полной из них является поэма «Сказание о Гильгамеше». Ее автором считается урукский заклинатель Син-лики-уннинни. Она изложена в 12 песнях на глиняных «таблицах». Последняя песнь представляет собой дословный перевод шумерской поэмы «Гильгамеш, Энкиду и подземный мир».

В аккадском эпосе о Гильгамеше перед нами уже подлинно эпический образ. В начале рассказа Гмльгамеш разделяет героические ценности своего времени: его стремление к бессмертию принимает форму поисков бессмертной славы. Смерть еще не кажется настоящим врагом; она неизбежна, но входит в правила игры: доблестно пав от руки достойного противника, герой увековечит свое имя. В преследовании цели Гильгамешу сопутствует необычайный успех: он одерживает одну победу за другой. Он сражается с Энкиду и обретает верного друга и помощника. Вместе они до статочно сильны для того, чтобы одолеть Хуваву и высокомерно обойтись с богиней города Урука, Иштар. В данный момент они, несомненно, достигают пика земной славы, И тотчас же счастье им изменяет. Безоглядно утверждая себя и изыскивая все новые способы доказать свою доблесть, Гильгамеш и Энкиду тяжко оскорбили богов, не уделив им должного внимания. Хувава был служителем Энлиля, назначенным им охранять кедровый лес; их обращение с Иштар — верх заносчивости, Теперь их настигает кара богов, и Энкиду умирает.

Потеряв друга, Гильгамеш впервые осознает факт смерти во всей ее жестокой реальности. Вместе с этим новым осознанием является и мысль о собственном конце. Теперь все прежние ценности рушатся: бессмертное имя и вечная слава внезапно утрачивают для него всякое значение. Ужас, непреодолимый страх смерти овладевает им: Гильгамеш одержим этим навязчивым страхом, он хочет — нет, обязательно должен! — Жить вечно. Подлинное бессмертие, недостижимая цель — вот единственное, к чему стремится теперь Гильгамеш.

Итак, начинаются новые поиски — поиски не бессмертия, воплощенного в славном имени, но бессмертия буквального, во плоти. Как и прежде, в новых поисках героический склад Гильгамеша и неукротимая целеустремленность приносят ему одну удачу за другой. В поисках предка Ут-напиштима[4] — для того, чтобы узнать, как обрести, подобно ему, вечную жизнь, — ему помогают человек-скорпион и его жена, Сидури, хозяйка корчмы, и Уршанаби. Когда же после величайших усилий он предстает перед Ут-напиштимом, то все его надежды рушатся. Рассказ о потопе свидетельствует, что случай с Ут-напиштимом уникален и не может повториться снова, а предложение Ут-напиштима — чтобы окончательно вразумить Гильгамеша— побороть сон и результат этого испытания доказывают полнейшую неосуществимость мечты о бессмертии.

Однако в момент полного и, казалось бы, окончательного поражения Гильгамеш неожиданно обретает новую надежду. Движимая жалостью, жена Ут-напиштима просит мужа наделить Гильгамеша на прощание подарком перед его возвращением домой, и Ут-напиштим открывает тайну. Глубоко в пресноводной пучине растет цветок, который превращает старика в ребенка. Гильгамеш ныряет в пучину и срывает цветок, Его желание исполнено. Жизнь у него в руках. Всякий раз, состарившись, он вновь может вернуться в детство и начать жизнь заново. И вот на обратном пути ему попадается манящий прохладой водоем — и, когда он бросается в воду, змей похищает цветок, который он беспечно оставил на берегу.

Первоначальное стремление Гильгамеша обрести бессмертие через славу было вызовом богам и навлекло на него их возмездие. Поиски Гильгамешем действительного бессмертия даже еще более дерзостны, это — вызов самой человеческой природе, которая по необходимости ограничена, конечна, смертна. И в финале именно собственная человеческая природа Гильгамеша заявляет о себе: губит-то его как раз изначальная человеческая слабость, минута беззаботности. Ему некого винить, кроме самого себя: он сам совершил непростительную оплошность. Возможно, именно это полное отсутствие героики и приводит его в чувство. Страх оставляет Гильгамеша, он видит себя достойным жалости и плачет. И потом, как только ирония ситуации доходит до него, ему остается только скорбно улыбнуться над самим собой. Приложенные им сверхчеловеческие усилия привели к результату, который кажется почти комическим. Улыбка, спасительное чувство юмора — знак того, что он, наконец, преодолел самое трудное. Теперь он способен принять действительность, как таковую, и вместе с ней — возможность новой шкалы ценностей: бессмертие, которое он теперь ищет, в котором ныне усматривает источник гордости, — это относительное бессмертие непреходящего свершения, которым стали стены Урука.

Движение от героического идеализма к мужественному признанию реальности, обрисованное в истории о Гильгамеше, обретает большую глубину, если проанализировать ее не только в позитивном плане, но также и в негативном — как стремление избежать смерти. Бегство от смерти, а не поиск жизни — но что это за бегство?

На всем протяжении эпоса Гильгамеш предстает юношей, даже мальчиком, и он упорно держится за этот статус, не желая расстаться с юностью ради обретения зрелости, сопряженной с женитьбой и отцовством, он не хочет становиться взрослым . Его первая встреча с Энкиду — это отказ от женитьбы ради сохранения мальчишеской дружбы, а в эпизоде с небесным быком он отвергает брачное предложение Иштар. Иштар пророчит ему несчастье и смерть. Поэтому после смерти Энкиду Гильгамеш не движется вперед, к поискам нового содружества в браке, но отступает назад, стремясь хотя бы в воображении обрести безопасность в стране детства. У ворот человека-скорпиона он оставляет действительность и буквально переступает «пределы этого мира». Во встрече с хозяйкой корчмы он вновь решительно отвергает женитьбу и детей как приемлемую жизненную цель и в итоге, благополучно преодолев воды смерти, добирается до предков. На острове предков, где живут Ут-напиштим с женой, как в детстве, не существует ни возраста, ни смерти. В соответствии со своим образом Ут-напиштим делает суровую попытку заставить Гильгамеша по-взрослому осознать всю ответственность. Он дает ему наглядный урок — это состязание со сном; он готов заставить Гильгамеша испытать неизбежные его последствия. Жена Ут-напиштима, как мать, более снисходительна: ей хочется, чтобы Гильгамеш подольше оставался ребенком; она даже дает ему возможность достичь желанной цели — пусть он раздобудет цветок. Гильгамеш бежит от смерти, избегает старости, даже зрелости; он стремится обрести спокойствие и безопасность в стране детства. Утрата цветка означает, таким образом, утрату иллюзии того, что можно снова вернуться в детство, она доводит до его сознания необходимость взросления, встречи с действительностью и приятия ее. Отныне Гильгамеш может воспринимать себя менее серьезно, он способен даже грустно усмехнуться над самим собой. Наконец он обрел зрелость.

И. М. Дьяконов, анализируя образ Гильгамеша в аккадском эпосе, совершенно справедливо подчеркивает, что главное в его образе — определенное внутреннее развитие и что именно этот образ наиболее ясно доносит до нас глубокий идейно- философский пафос поэмы.

Добавим, что внутреннее развитие героя происходит по определенным эпическим нормам формирования образа. Вначале Гильгамеш — герой, наделенный большой силой, которую ему некуда девать, и он попросту буйствует (так же поступает Кюль  тегин в древнетюркском эпосе, Амирани – герой грузинских легенд, Добрыня Никитич – герой русских былин и многие другие эпические герои.).

Встреча с Энкиду меняет Гильгамеша, и, уже отправляясь в поход на Хумбабу, Гильгамеш собирается «все, что есть злого уничтожить на свете».

Затем, потрясенный смертью друга, задумываясь о смысле жизни, после долгих лет странствий, ценою тяжелых мучений он добывает цветок молодости, хочет принести его в Урук, но по дороге лишается и его. Однако, вернувшись ни с чем, он приглашает своего спутника пройтись по стенам Урука и проверить их прочность, как бы открывая в крепости этих стен, построенных или, по крайней мере, достроенных им самим, какой то смысл собственного существования.

Совершенно иначе предстает перед нами Гильгамеш в шумерских песнях. Уже отмечалось, что образ шумерского Гильгамеша близок героям волшебной сказки (тип сказочного героя, вся сила которого заключена, так сказать, вне его, в волшебных помощниках).

Кроме того, в образе шумерского героя подчеркнуты какие-то определенные реальные черты его как вождя племени, правителя: он военный вождь, полководец, возглавляющий ответственные походы и созывающий на битвы, помимо этого, он жрец, и в связи с этим ему присущи какие-то черты колдуна-шамана (вспомним хотя бы сон Гильгамеша перед битвой с Хувавой), что вполне закономерно. И если в шумерской поэме о Гильгамеше и Хуваве уже намечается зачаток того философского раздумья, которое характерно для аккадской поэмы — мысль о смертности человека и бессмертии славы, то в целом, безусловно, очень ясно ощущается, насколько не разработан шумерский образ по сравнению с образом аккадского героя.

Итак, можно приблизительно представить себе, как возник и развивался образ главного героя аккадского эпоса; в середине 3 тысячелетия до н. э. этот образ еще связывался с реально жившим могущественным правителем, о подвигах которого слагали песни. Возможно, сразу после смерти он стал почитаться и как предок-покровитель, и ему стали приписывать и деяния, о которых рассказывалось в более древних песнях, связанных с обряда (поэтому в шумерских песнях Гильгамеш приобретает черты сказочного героя). К этому же времени могут относиться и первые попытки обожествления могучего правителя-предка. Но образ еще настолько близок и знаком, что во всех шумерских песнях героические черты Гильгамеша сравнительно мало гиперболизированы.

Естественно, что на печатях раннединастического времени мы этого образа еще не встречаем, потому что предок-Гильгамеш — гораздо более конкретная личность, чем далекие мифические предки-скотоводы. И естественно, что поскольку в образе Гильгамеша преобладающими оказываются совершенно иные черты, то нигде в шумерских песнях мы не видим, чтобы Гильгамеш оказывался защитником и покровителем стад, каким является нагой и кудрявый герой на печатях, так часто принимаемый за Гильгамеша.

Эволюция образа Гильгамеша в значительной мере помогает проследить эволюцию всей эпопеи.

Попытаемся сравнить шумерские «былины» о Гильгамеше с соответствующими эпизодами аккадской поэмы.

1-я шумерская песня. Город Урук подчинен Аке, правителю Киша. Гильгамеш, правитель Урука, поддержанный своим слугой Энкиду и народным собранием Урука против мнения совета старейшин, отлагается от Аки. Борьба завершается заключением дружбы и союза между Акой и Гильгамешем.

В аккадской поэме этот эпизод не использован, как не имеющий отношения к идее поэмы, посвященной общим вопросам человеческой судьбы.

2-я шумерская песня. Гильгамеш отправляется в поход против чудовища Хувавы, охраняющего богиню Инану (=Иштар) в кедровом лесу для того, чтобы добыть «вечное имя». В походе участвует Энкиду, дружина, семь богатырей и т. д. Конец не сохранился.

В аккадской поэме этот эпизод имеется, но из него исключены все второстепенные персонажи (дружина, богатыри).

3-я шумерская песня. Очень близка по содержанию к 6 песне аккадского эпоса, но некоторые черты более примитивны, например, Инана (= Иштар) запугивает богов угрозой истребить их для того, чтобы добиться от них создания быка.

В аккадской поэме этот эпизод использован, хотя и с изменениями. Он составляет композиционный центр всей поэмы, ибо здесь решается судьба героев и определяется дальнейшее развитие произведения.

4-я шумерская песня. Богиня Инана находит дерево, из которого она желает изготовить кресло и ложе, и для этой цели пересаживает его. Однако в дереве поселяются чудовища (львиноголовый орел и Лилит). Гильгамеш изгоняет чудовищ, изготовляет для Инаны кресло и ложе, за это получает какие-то магические предметы, которые он затем «в доме плотника» роняет в преисподнюю.

В аккадскую поэму эта часть шумерской песни не вошла, как явно не вяжущаяся с общим содержанием поэмы.

Слуга Гильгамеша Энкиду решает спуститься за ними в преисподнюю, но при этом он должен выполнить ряд магических действий, чтобы отрешиться от страстей, свойственных живому человеку. Нарушив эти магические запреты, он не может выйти обратно. После обращения Гильгамеша к разным богам, благодаря заступничеству бога Энки (= Эа), ему удается вызвать дух Энкиду, который рассказывает о безрадостной судьбе мертвых, которую может скрасить только исполнение обрядов заупокойного культа.

Эта часть шумерской песни в дословном переводе составляет 12 таблицу. Хотя мотивировка смерти Энкиду (впрочем, приводимая здесь лишь вскользь) не вяжется с остальным содержанием поэмы, однако, в общем, таблица 12 имеет целью подчеркнуть мысль о неизбежности смерти, красной нитью проходящая через поэму.

5-я шумерская песня. В этой, очень плохо сохранившейся песне рассказывается о смерти Гильгамеша; он, по-видимому, становится судьей загробного мира.

В аккадской поэме, несмотря на то, что описание смерти героя было бы выгодным в композиционном отношении, эта песня не использована, ибо она противоречит созданному образу Гильгамеша, как героя с человеческой судьбой.

Из приведенного сопоставления видно, что отбор материала автором аккадской поэмы производился сознательно, причем он руководствовался соображениями не только чисто литературного порядка (исключение композиционно лишних эпизодов и персонажей), но и литературно-философского (исключение всего, что противоречит общей идее человеческой судьбы, доминирующей в поэме).

Как уже отмечалось, шумерские варианты отличаются от аккадских, в первую очередь, отсутствием эпической разработки основного мотива и деталей. По мнению В. Я. Проппа, отказ от эпической обработки сюжета является доказательством более древнего возраста песни.

Сравнение целого ряда сходных эпизодов в шумерских песнях и аккадском эпосе дает возможность представить пути развития не только образа главного героя эпоса о Гильгамеше, но и героического эпоса вообще.

Эти наблюдения подтверждают точку зрения В. М. Жирмунского, что эволюция героического эпоса происходит главным образом за счет развернутой разработки эпического сюжета в прежних сюжетных рамках.

Широкое, развернутое эпическое повествование не является, таким образом, ни сводом безымянных народных песен, составленных друг с другом как главы одного повествования (Фридрих Вольф, Карл Лахман и пр.), ни «цепочкой из кантилен» (Леон Готье). Меняется идеология и психология общества, меняется и художественный стиль как отражение новых художественных вкусов: вводятся новые эпизоды, второстепенные действующие лица, добавляются описательные подробности, психологические мотивировки. Если проследить пути генеалогической и биографической циклизации эпопеи, которые, как указывает В. М. Жирмунский, не менее важны, чем стилистическое развертывание, то можно убедиться, что такая генеалогическая циклизация намечается по линии Энмеркар — Лугальбанда — Гильгамеш, которые к тому же объединены общим происхождением от солнечного бога Уту. Последний, видимо, просто родовой бог, так как культ Уту в раннединастический период значительной роли не играет.

Именно такая творческая работа была произведена неизвестным автором по монтажу шумерских песен. Песни, не вяжущиеся с общим идейным содержанием аккадской поэмы — «Гильгамеш и Агга», «Гильгамеш и дерево хулуппу» оказались отброшенными. Образ Гильгамеша аккадского эпоса по сравнению с шумерским Гильгамешем не только более четко продуман. (Кстати, в шумерском эпосе он – Бильгамеш, по тюркски – человек знания, мудрец. Так звали одного из последних тюркских каганов орхоно-енисейской эпохи, что подчеркивает пратюркскую основу генезиса шумеров). Он включает некоторые черты и других шумерских героев (можно сравнить сцены аккадского эпоса, где Гильгамеш бродит по пустыне, томимый голодом и жаждой, с эпизодами рассказа о Лугальбанде в пустыне в шумерском эпосе). Все эти данные убедительно очерчивают путь сложения эпопеи из отдельных песен путем эпической разработки мотива, вдумчивого отбора черт, характеризующих образ определенно, четко и красочно.

Шумерские сказания (или песни-былины) о Гильгамеше – еще не развернутая законченная эпопея, и вообще не эпос, а гораздо более разнородное произведение, в конечном счете, и составившее тот подготовительный материал, который был основой для разработки эпоса аккадского. Шумерские песни значительно архаичнее аккадского эпоса, гораздо более неразвиты в художественном отношении как композиционно, так и стилистически, тесно связаны с мифологической сказкой, а главные герои еще очень похожи на сказочные персонажи. Корни эпических сюжетов уходят в глубокую древность и питаются не только мифологическими представлениями, но и тесно связаны с культом предков, с верой в загробную жизнь, с обрядами.

Наблюдения над образом Гильгамеша показали, что эволюция его образа четко прослеживается при сопоставлении шумерских песен-былин с аккадским эпосом (и с историческими источниками ) Образ правителя, прославившегося в войне с Кишем , обожествленного вскоре после смерти, стал центральной фигурой в ряде шумерских песен-былин, а впоследствии, когда была уже почти утрачена память о Гильгамеше, как историческая личность превратился в подлинно эпический образ одного из классических памятников древности  аккадского эпоса о Гильгамеше.

Отдельные шумерские песни-сказы о Гильгамеше нельзя воспринимать как монументальную эпопею (это скорее волшебные сказки или что-то близкое русским былинам), а вавилонское сказание - это уже эпопея, сходная с гомеровской. Дело тут, конечно, не в количестве текста, а в продуманном компоновании материала, пронизанного единым авторским замыслом, в глубине мысли, последовательно развиваемой автором, в силе чувства, в трагизме образов. Не то, чтобы Гильгамеш шумерский был бледнее аккадского, это просто разные люди. Шумерский Гильгамеш по сравнению с вавилонским более статичен, он герой только потому, что герой, и в этом его качестве (равно как и в волшебной помощи ему ) единственное объяснение его подвигов.

Гильгамеш вавилонский предстает перед нами в развитии. В начале поэмы он буйствующий богатырь, наделенный силой, которую ему некуда девать.

Второй этап становления образа – его решение все, что есть плохого уничтожить на свете; принятое им под влиянием облагораживающей дружбы с Энкиду, и поход его на свирепого Хумбабу.

И следующий этап (и еще один скачек духовного роста) – отчаяние при виде смерти друга, раздумье о смысле жизни, отрицание «гедонизма» Сидури, тщетная попытка добыть цветок вечной молодости и, наконец, высшее проявление мужества – признание собственного поражения.

Особенностью литературного переложения Воскобойникова является расширение художественного материала эпопеи за счет включения второстепенных героев и побочных сюжетных линий, которые либо отсутствуют, либо слабо намечены в шумерским и аккадском варианте. Так введен образ Анабидага – предка-пращура автора поэмы Синликиуниннинни. Он жрец, приближенный Гильгамеша, рассказчик и действующее лицо повести. Изменяется жанр произведения - это не поэма, а прозаическая повесть. Наблюдается беллетризация произведения за счет разработки любовной сюжетной линии Энкиду – Шамхат. И все же Воскобойникову удается сохранить стилевые особенности источников, не перегружая текст сносками и ссылками. Образная система в переложении Воскобойникова предстает более выпукло и ярко. Наряду с Гильгамешем образ Энкиду становится главным персонажем. Все главные подвиги эпоса совершены им. Он более простодушен и естественен, чем Гильгамеш. Его не занимают философские вопросы, но он верный друг и помогает Гильгамешу вопреки обстоятельствам и богам. Жизнь и смерть Энкиду – этого первого в мире героя –кочевника подтверждает, что верность, дружба и любовь сильнее смерти.

В своей книге «Шумеры, скифы, казахи» Асан Бахти приводит доказательства родства шумеров и скифов и считает, что шумеры передали свои сокровища – язык, культуру, литературу своим потомкам - сакам, тюркам, казахам. Олжас Сулейменов в книге «Шумер-наме» говорит о сходстве тюркского и шумерского языков, подтверждающем культурные контакты народов.

TYЙIH

Автор б.з.д. ХХVI ғасырда «Гилгамеш туралы аңыздың» шығу тарихы шумерлік жырдың мәтінінде биік деңгейге жеткен түркілердің ежелгі әдебиетіне талдау жасайды.

SUMMARY

The author analyzes the epos of the Shumers of the XXVI century B.C.

«The narrative about Gilgamesh» within the context of the genesis of the rising of the

proto-Turkic ancient literature.


[1] Крамер Сэмюэл Ноа – американский шумеролог, исследовал и перевел шумерские мифы.

[2] Гильгамеш -- это первый (реально живший) герой человечества, о котором более пяти тысяч лет назад были записаны песни и сказания.

[3][3] От лат. Votives – посвященный богам.

[4] УТ-НАПИШТИМ (акк., шум. Зиусудра) — предок Гильгамеша, спасшийся от всемирного потопа.