| КАЗ | РУС | ENG


Меню

Мухамеджан Тынышпаев

Давлет Шейх-Али-Тынышпаев

Прежде всего, необходимо отметить, что политическая и инженерная деятельность М. Тынышпаева была востребована во времена индустриализации Казахстана. Однако реакционные силы, которых всегда предостаточно в обществе, не дали возможности отцу полностью отдаться решению наиважнейших задач. Он был арестован, когда работал на строительстве железной дороги «Кандагач - Гурьев». Эта дорога была необходима для развития нового нефтедобывающего района Казахстана

Хотя отец по моему ходатайству был реабилитирован еще в 1970 году, тема, связанная с деятельностью видных деятелей, каким являлся Тынышпаев Мухамеджан, оставалась «закрытой» вплоть до развала СССР и обретением Казахстаном независимости.

Об опальном периоде жизни отца и нашей семьи хотелось бы поделиться с читателями...

1930 год был знаменателен для Мухамеджана Тынышпаева: в начале апреля он женился на Амине Ибрагимовне Шейх-Али. Амина была племянницей Дауда Мах-мудовича Шeйх-Aли - ученого-ceлeкциoнepa Алма-Атинской опытной станции сельского хозяйства. Дружба отца с ним началась в Петербурге, когда они учились в Институте путей сообщения им. Александра I в 1900 году.

В конце апреля были уложены последние рельсы Турксиба, в строительство которого он вложил свой огромный труд и талант.

Начало семейной жизни было беспокойным - Мухамеджан был ответственен за пуск в эксплуатацию Турксиба, а Амина морально поддерживала мужа в этом нелегком деле и налаживала быт. По воспоминаниям мамы, в пробном проезде по одному из участков пути вагон, в котором они находились сильно «болтало». Об этом замечательном времени напоминает сохранившееся в семейном архиве удостоверение личности мамы (Тынышпаевой).

Они жили в Алма-Аты в доме, находившемся на углу улиц Панфилова и Толе би. В настоящее время на месте, где стоял дом установлена мемориальная доска. Но счастливое время длилось недолго - 3 августа 1930 г. Мухамеджана арестовали. Следствие велось достаточно долго, во время которого, а именно в феврале 1931 года у Тынышпаевых родился сын - это я. Из тюрьмы было получено сообщение отца о том, чтобы мне дали фамилию мамы, а назвали Давлетом. Желание отца было исполнено, в свидетельстве о рождении в графе отец был вписан Тынышпаев Мухамеджан, а в графе мать - Шейх-Али Амина Ибрагимовна. Необходимо отметить, что маме было выдано два совершенно одинаковых экземпляра такого свидетельства. На одном из свидетельств имеются несколько отметок о выдачи продуктов. Сохранилась моя первая фотокарточка, сделанная в сентябре 1931 в г. Алма-Ате.

Постановлением тройки при ПП ОГПУ1 в Казахстане от 20 апреля 1932 года по делу № 2370 Тынышпаев М. был приговорен к заключению в концлагерь на пять лет с заменой высылкой в ЦЧО (Центрально-черноземная область РСФСР - Воронежская область) на тот же срок. Срок Тынышпаеву по данному постановлению был определен с 31 августа 1930 г. Одновременно с ним по этому делу были осуждены Досмухамедов Халел, Досмухамедов.а Джаханжи и др. всего 16 человек

После этапирования отца органами ОГПУ в Воронеж туда же вскоре отправились поездом и мы с мамой. В Москве, где была пересадка нас, встретил мой старший брат Искандер. А в октябре 1932 года он посетил нас в Воронеже, где сделал несколько снимков меня и мамы. На одном миниатюрном фотопортрете мамы сохранилась надпись Искандера «Мамочке от фотографа, Воронеж, 2/Х-32 г.».

О нашей жизни в Воронеже мама очень часто рассказывала мне. Из этих воспоминаний я сделал вывод, что это время было самым счастливым в нашей совместной жизни. Об этом счастливом времени напоминает удостоверение личности мамы, где отмечается, что предъявитель сего Тынышпаева Амина Ибрагимовна является женой руководителя группы производственно- технического отдела Управления Москва-Донбасс инженера Тынышпаева.

В следующем 1933 году на Украине был страшный голод. Население Воронежской области граничившей с Украиной также голодало. Отец был прикреплен к магазину ИТР2, где мама покупала продукты. Частенько по дороге домой она давала немного еды голодающим детям, которые от бессилия сидели на улицах и выли от голода.

Этот период ассоциируется с незнакомыми для меня в то время словами - «керосин» и «торгсин»3. Эти предметы были для нашего семейного быта наиважнейшими. Керосин необходим для работы примуса, на котором приготовлялась пища для всей семьи. Примус этот еще долго служил нам в Ташкенте после воронежской ссылки и в Уфе до окончания войны с немцами. Кроме примуса был еще небольшой самовар, для которого отец строгал лучинки. В торгсине мама периодически сдавала фамильные (в основном свои) драгоценности и на эти деньги покупались продукты. Свои драгоценности мама прятала в люстре. И как потом оказалось, такие меры предосторожности были далеко не лишними. Во время обыска, который провел у нас в квартире сотрудник ОГПУ, эти драгоценности так и не были обнаружены. В противном случаи они неизбежно были бы изъяты «до выяснения их происхождения» и не возвращались. Это была обычная практика сотрудников из компетентных органов. А фамильные драгоценности мамы для того времени были существенны. Они достались ей от деда - Шейх-Али Давлет-Мурзы, подполковника русской армии, наместника Управления магометанскими народами, кочующими в Ставропольской губернии. Но без потерь все же не обошлось. Во время нашей поездки в Воронеж, в багажном вагоне был вскрыт наш чемодан, и из него были похищены ценные вещи. Этот чемодан с вырезанными замками до сих пор хранится в нашем доме, напоминая мне о том далеком времени и дорогом по душевному восприятию периоде жизни. Из драгоценных вещей отца во время ташкентской ссылки coxpaнились лишь золотое кольцо и серебряная, чайная ложка.

По словам мамы, мой отец еще подрабатывал дома на проектировании небольших железнодорожных мостов. Мне часто приходилось видеть дома синьки4 чертежей этих мостов. Надо сказать, что атмосфера в семье была достаточно спокойная. В свободное время, которое выдавалось в вечерние часы, и в выходные дни отец рассказывал матери о своей жизни в Казахстане и в Петербурге, где он учился. В частности, он рассказал матери о том, как он стал железнодорожным инженером. Отец мечтал поступить на исторический факультет университета, но судьбу решил спор среди выпускников Верненской гимназии, где он учился. Кстати, в это же время в гимназии учился и родной брат М. В. Фрунзе Константин. Группа гимназистов в присутствии всего класса ему прямо заявила, что, несмотря на золотую медаль ты, Мухамеджан. не сможешь поступить и учиться в Петербургском институте путей сообщения - в то время самом престижном техническом институте России. «Мне пришлось доказывать, что они меня недооценивали» - говорил отец.

А что касается пристрастия к историческим наукам, то оно проявилось в дальнейшем, когда им были написаны исторические работы. В частности, следует отметить составление генеалогических таблиц к «Материалам к истории киргиз-казахского народа». Им был написан капитальный труд «Человек, который жил миллион лет назад», однако эта работа исчезла при изъятии документов во время одного из обысков. До настоящего времени эта работа, к сожалению, не найдена. Пропала также работа под названием «География Турксиба». Отец интересовался также историей кумыкского народа этнически родственного казахам, к которому принадлежала мама. В свое время он ознакомился с работой ее деда, ученого-этнографа Давлет-Мурзы Шейх-Али. Отец мечтал составить генеалогическую таблицу для рода Шейх-Али, когда окончится срок ссылки. Видимо считал, что впереди его ждут лучшие времена, и тогда он всецело посветит себя своей творческой работе и семье.

Общение с отцом в условиях ссылки были для мамы своеобразной школой познания истории и жизни Казахстана, как с политической, так и с хозяйственной стороны. Это, как потом выяснилось, была хорошей подготовкой для продолжения образования ее как в средней школе, так и в институте.

Когда я учился говорить, отец сумел научить меня простым, но достаточно емким по своему содержанию предложениям: «я буду инженером», «Алма-Ата - родина моя». К этому времени относится дарственный фотоснимок отца в форме дореволюционного железнодорожного инженера с надписью «Милому Давлетику моему от папы (снят в 1913 г.-34-лет) 1933 г». Этот фотоснимок был вырезан из группового снимка. Отцу, видимо очень хотелось, чтобы на снимке он был бы в железнодорожной форме. Мама тоже старалась воплотить в жизнь мечту отца. Наши прогулки с ней включали посещение железнодорожных объектов. Особенно помню паровозы, которые мы видели, они казались мне такими большими. Надо сказать, что я тоже снимался в форме, но лишь только в студенческой форме нефтяного института.

Один раз, как рассказывала мама, отец в течение недели находился в задумчивом состоянии, взор его очень часто обращался в пространство, и она старалась в это время его не отвлекать. Однажды он зашел в комнату с радостным выражением лица, сказав при этом «наконец-то я решил эту задачу». Имелась в виду задача одного из разделов высшей математики.

Воронежский период ссылки для моих родителей запомнился еще и красивыми хоровыми песнями, доносившимися до нас в вечернее время из разных сторон города.

Из Воронежа мы переехали в Россию, куда в связи с продвижением строительства дороги в направлении Донбасса был переведен отец. Жили мы в одноэтажном доме, хозяйка которого Кондратьевна, украинка по национальности, называла меня «хлопчиком». Жизнь в России была значительно легче, голодный год был позади, да и надзор над отцом несколько ослаб. Мама рассказывала, как отцу на работе как-то поставили в упрек, что он совершенно не посещает политзанятия. На очередном занятии его попросили рассказать о политических партиях, их программах и действиях в период Февральской революции 1917 года и Октябрьского переворота. После подробного сообщения отца по теме занятий руководитель заявил, что отец может больше не приходить на политзанятия.

В целом ссылка, несмотря на заботу моей матери, все же несколько подорвала здоровье отца. У него стали появляться признаки сердечной недостаточности. Конечно, он нуждался в курортном лечении. Однако об этом в ту пору нечего было и думать.

Очень тепло отзывается о моей матери Искандер. В интервью журналу «Социальная защита»1 он сообщил: «Я очень мало видел отца. Правда, он успел жениться на сестре его друга со студенческих лет - Шейх-Али (Дауда Махмудовича). А мачеху мою звали Амина. Славная была женщина. Когда отца первый раз арестовали и выслали в Воронеж, она сразу поехала с ним. Они сняли там комнатушку на окраине города».

Ташкентский период.

После окончания воронежской ссылки наша семья перебралась в г. Ташкент, поскольку в г. Алма-Ату отцу приехать не разрешили. В ташкентский период жизни отец запомнился мне с озабоченным выражением лица - он долго не мог найти работу.

Жили мы у Фатымы - старшей дочери отца от первого брака. Она работала секретарем одного из отделов Совнаркома. В маленькой комнате, где жила Фатыма с дочкой Назифой умещались и мы с мамой. Отец часто отсутствовал, он усиленно искал работу за пределами Ташкента. Это было видно по письмам, которые получали от него мама и Фатыма. С Назифой или Назишкой, как ее звали все, я участвовал во всех детских играх. Она была старше меня на три года и поэтому мне покровительствовала. Помню праздничные детские утренники, которые устраивались в Совнаркоме.

Вечерами мы с мамой часто выходили гулять по городу. Часто прогуливались с уфимской подругой мамы - Мафтухой Еникеевой, одинокой женщиной, учительницей русского языка, которая переехала в Ташкент и жила вместе со своей дальней родственницей. С ней мама дружила практически всю жизнь. После Ташкента мама часто встречалась с ней в Уфе, когда она посещала своих родственников. Переписка между подружками была регулярной до самой смерти моей мамы (1970 г.). В последующие годы с Мафтухой апа уже переписывался я вплоть до ее смерти.

Ташкентский период запомнился еще тем, что мы периодически покупали школьные тетради для родной сестры мамы - Хажар Ибрагимовны Еникеевой, которая училась в Башкирском медицинском институте. В одни руки отпускали только по пять тетрадей. Обложку тетрадей украшали рисунки по мотивам сказок Пушкина - приближался 100-летний юбилей со дня смерти великого поэта.

Во второй половине лета 1936 г. отец наконец-то получил работу на строительстве железной дороги «Кандагач - Гурьев» и мы все вместе выехали из Ташкента. По дороге я заболел детской инфекционной болезнью и был снят с поезда на ст. Казалинск (расположенного недалеко от Аральского моря) и помещен в больницу. Мама остановилась на квартире недалеко от больницы, а отец после суточной остановки продолжил путь к месту назначения. В больнице я находился больше месяца. Ежедневно по несколько раз в день я видел свою маму, прислонившуюся к стеклу окна моей палаты.

Однажды мама показалась вместе с отцом, который приехал с места работы навестить нас. В связи с тем, что бытовые условия на строительстве дороги в тот момент были плохими, было решено пока нам с мамой пожить в Уфе. В конце 1936 или начале 1937 г. отец на короткое время приехал в Уфу и остановился в доме, где мы жили у четы Еникеевых.

Вспоминаю, как отец и Шахбаз-Герей Хайретдинович Еникеев после вечернего чая долго разговаривали, сидя за столом, о политике (по словам мамы). Ночью я несколько раз просыпался, а они все разговаривали и разговаривали. После отъезда отца, переписка его с мамой была достаточно интенсивной. На листках писем мамы я делал рисунки и небольшой текст пояснения. Вспоминаю, как в одном из писем, я нарисовал дом в котором мы жили, а в одном из окон второго этажа я нарисовал себя. В ответном письме отец похвалил мой рисунок и спросил: «не ты ли это, Давлет, смотришь в окно?».

Одновременно мама вела переписка с Мафтухой апа, которая аккуратно сообщала о жизни Фатымы и внучки Назифы (Назишки). В одном из ее писем, написанном в конце 1937 г. она как-бы между прочем сообщала, что «Муха» (Мухамеджан) уехал в Достоевск».

Я помню выражение лица матери во время прочтения этого письма: оно было спокойным. Без следов тревоги. Мы рассматривали подробные железнодорожные карты страны в надежде найти хотя бы какую-нибудь станцию с именем великого писателя. Загадку помог решить один родственник моего дяди, приехавший в Уфу из Средней Азии, который выразил убеждение, что «Муху» арестовали. Он быстро разгадал завуалированное сообщение, смысл которого сводился к тому, что уфимская тюрьма находится на улице Достоевского. Об этом знали все уфимцы, а почтовая цензура городов Средней Азии пропустили письмо, не обратив внимания на эту ключевую фразу.

В связи с этим, мы стали очень часто вспоминать рассказы отца о встречах на улице со следователем ОГПУ-НКВД1, который при этом каждый раз повторял одну и ту же фразу: «Ваша книга - это моя настольная книга». Имелась в виду книга отца «Материалы к истории киргиз-казахского народа», изданная в 1925 г. в Ташкенте. Она содержала родословные таблицы к генеалогии киргиз-казахских родов. По ним это чекист выявлял родственные связи своих подследственных. Так, научные изыскания моего отца использовались в интересах государственной репрессивной машины.

Из разговоров знакомых и родственников, которые имели связи со своими родственниками из отдельных районов Туркестана, я часто слышал слова: Алаш-Орда, Букейхан, Турксиб, обыск, арест, 58-я статья, ссылка, расстрел. Дети городских дворов обменивались совсем не детской информацией: у такого-то мальчика отца забрали рано утром, а эту семью выселили из дома. В это время мой дядя, Шахбаз-Герей Хайретдинович, у кого мы жили, находился в тюрьме, а тетя, закончившая с отличием Мединститут, была сослана на работу врачом в отдаленную районную больницу. Поэтому я психологически был готов к самым худшим сообщениям об отце. И такое сообщение пришло в 1938 году от Мафтухи апа. Потрясение, которое мне пришлось испытать, было настолько глубоким, что много позднее я не горевал, когда умер «вождь всех времен и народов» - уже тогда я считал его косвенно виновным в гибели отца. Это так же сказалось и на том, что я в партию не вступал, хотя был лично знаком с первым секретарем горкома партии г. Уфы, который присутвовал на нашей с Ренарой свадьбой.

Для мамы гибель отца также была большим потрясением: она осталась вдовой, хотя была в то время молодой, интересной и получала не одно предложение руки и сердца. Она все силы и внимание уделяла семье, а также моему воспитанию и образованию. Тетя вернулась в Уфу, а дядя после двух лет следственных действий был отпущен на свободу за отсутствием состава преступления.

Дальнейшая наша с матерью судьба - это судьба миллионов семей всех народов бывшего Союза, пострадавших от политических репрессий.

Маме после окончания педагогического института не дали разрешения работать в школе, т.к. она носила клеймо жены «врага народа», ей удалось устроиться лишь химиком-лаборантом в лабораторию опытной станции сельского хозяйства в Уфе.

Реабилитация и восстановление доброго имени

Реабилитация и полное восстановление доброго имени Мухамеджана Тынышпаева довольно долго задерживалось по времени и по сравнению с другими его сподвижниками по национально-освободительному движению. Это можно объяснить двумя причинами: во-первых, это то, что он был дважды репрессирован (1930 г. в Казахстане, 1937 г. в Узбекистане), во-вторых, как мне представляется, пассивностью государственных учреждений, где он работал до ареста, и ближайших родственников, которые были разбросаны и находились вне Казахстана.

Первое известие о факте реабилитации отца в составе группы репрессированных в Казахстане мы получили из Ташкента от Мафтухи апа в начале 60-х годов, однако получить соответствующую справку нам в то время было не от кого.

В 1966 г. в Уфу неожиданно для нас на Декаду работников искусств Казахстана в Башкирии прибыла делегация, в составе которой находился Искандер Тынышпаев. Он посетил наш дом, где был тепло встречен нами - мамой, мною, Ренарой и нашим сыном Аскаром. Об этом времени нам напоминают несколько фотоснимков, сделанных им в нашем доме (которые я получил лишь после смерти Искандера в Алматы в 1999 году). Из разговоров с Искандером я понял, что реабилитация касается лишь деятельности отца на посту Председателя Совета Министров Кокандского автономного правительства.

Однако еще до приезда к нам Искандера, по совету знакомых московских ученых-геологов у меня созрело решение встретиться с академиком Канышем Сатпаевым, работающим в Казахстане. Однако это осуществить не удалось из-за ухода последнего из жизни. Серьезность моих намерений диктовалась тем, что у меня находились труды отца по истории и быту казахов, дарственные экземпляры которых мне передал друг отца и мой дядя Дауд Махмудович Шейх-Али. Ввиду небольшого тиража некоторых изданий (100-200 экз.), я полагал, что все книги отца вероятно изъяты из библиотек и уничтожены, и тем самым, навсегда потеряны для Казахстана.

Первая реабилитация отца (как я выяснил впоследствии) была осуществлена по протесту Правительства Казахской ССР на Постановление бывшей тройки при ПП ОГПУ в Казахстане от 20 апреля 1932 года.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Казахской ССР, соглашаясь с протестом и руководствуясь ст. 418 УПК РСФСР определила отменить указанное Постановление в отношении группы в составе Тынышпаева Мухамджана, Досмухамедова Халела, Досмухамеедова Джаганша и др. и производство дела в отношении их прекратить из-за отсутствия в их действиях состава преступления.

В сентябре 1969 года я написал заявление в МВД с просьбой прислать мне справку о реабилитации отца, указав при этом, что он работал до ареста в тресте «СоюзТрансСтрой» в управлении работ по постройке ж/д линии Кандагач-Гурьев. Вскоре, в декабре того же года, я получил письмо из КГБ при СМ Узбекской ССР о том, что мое заявление принято к рассмотрению, а уже в апреле 1970 год я получил справку о второй, посмертной реабилитации. В сентябре 1970 г., т.е. почти через четыре года после встречи с Искандером в Уфе, я получаю от него справку, выданную Верховным судом Казахской ССР, т. е. справку о первой реабилитации. Эти две справки я показал своей маме - Амине Ибрагимовне, которая через несколько месяцев после этого ушла из жизни (декабрь 1970 года).

Справка, выданная Верховным судом Казахской ССР, помимо признания невиновности отца, все же внесла «ложку дегтя», сообщив, что Тынышпаев Мухамеджан до ареста работал Председателем Совета Министров Кокандского автономного правительства. Как будто не было в последующем послужном списке его хозяйственно-организаторской деятельности в Шимкенте, преподавания в Казахском педагогическом институте, участия в строительстве Турксиба и т. д. Здесь видимо у работников суда сказалась еще инерция сталинско-ежовско-бериевского подхода к делам бывших заключенных.

Еще большую «мину» подложило, правда, видимо не сознательно, письмо, адресованное мне от 12 декабря 1969 г., где сообщалось, что Тынышпаев, находясь под стражей, умер 3 июля 1939 года в тюремной больнице. По-видимому, так было в документах, но на самом деле было все совершенно иначе. Из источников, заслуживающих доверие, нам известно, что отец был отравлен веществом, вызывающим сильное желудочно-кишечное расстройство и смерть наступила в муках в тюремной камере. Произошло это в 1938, а не 1939 году, как это указано в выше упомянутой справке.

Последующие справки Генеральной прокуратуры Российской Федерации от 30.10.7994 г. и 23.10.2000 г., запрошенные для подтверждения моего статуса пострадавшего от политических репрессий, подтверждают по существу факты репрессий и реабилитаций, содержащихся в справках, выданных ранее.

Во время моего первого приезда в Алматы (1999 г.) передо мной невольно возник вопрос, как могло случиться что все ближайшие сподвижники отца по борьбе за светлое будущее Казахстана (Букейханов, Байтурсынов, Чокай и др.) давно обрели всенародную известность, а о Тынышпаеве известно лишь узкому кругу интеллигентов. Правда, в 1993 г. на родине отца в честь 115-летия со дня его рождения был организован праздник, на котором очень проникновенно выступил Д. А. .Кунаев. Более того, спонсором этого праздника был общественный фонд Кунаева. На празднике среди почетных гостей находился Искандер, который дружески беседовал с Д. А. Кунаевым. Этот видеофильм я посмотрел.

Позднее, в книге Д. А. Кунаева: «От Сталина до Горбачева»5, я нашел такой абзац: «Меня вдохновлял образ первого крупного инженера казаха Мухамеджана Тынышпаева, окончившего в 1906 году Петербургский институт инженеров путей сообщения, который был одним из активных инициаторов и участников строительства Турксиба. Я дружил с его сыном Искандером, он впоследствии стал известным оператором-художником республиканской киностудии. Наша дружба продолжается и по сей день».

До декабрьских событий 1986 года Д. А. Кунаев был первым секретарем Компартии Казахстана. И тот факт, что Кунаев, уже находясь на пенсии в 1993 г. был организатором праздника в честь 115-летия со дня рождения Тынышпаева говорит о глубине искренности и уважения к нему Динмухамеда Ахмедовича.

Не могу избавиться от мысли, что все это время, а возможно и сейчас еще существует некая инерция «общественно-политического» табу бывшей партийной номенклатуры на ограничение упоминания и тем более на позитивное освещение деятельности Тынышпаева, как крупного государственного деятеля Казахстана. И это положение, по-видимому, продолжает существовать, правда, в меньшей степени, и сейчас, несмотря на то, что глава государства Нурсултан Абишевич Назарбаев в своих выступлениях среди руководителей национально-освободительного движения наряду с Алиханом Букейхановым. Ахметом Байтурсыновым, Мустафой Чокаем, Халелом и Джахажой Досмухамедовами упоминает Мухамеджана Тынышпаева.6 И я понимаю, когда Александра Дмитриевна, жена Искандера, при каждой нашей встрече сокрушается, что все старания мужа, направленные на популяризацию деятельности Мухамеджана Тынышпаева, ни к чему значительному не приводили. Здесь необходимо отметить, что возможности Искандера вероятно существенно были ограничены фактом его 10-летнего заключения под стражей. Поводом, как это отмечено в интервью Искандера, данному журналу «Социальная защита»7, послужил следующий факт: «Секретарь райкома стал уговаривать меня отречься от отца. Пришлось набить ему морду. А в 1934 году меня посадили. Десять лет путешествовал из гулага в гулаг».

На пути к всенародному признанию

Первым наиболее впечатляющим шагом на пути всенародного признания М. Тынышпаева было организованное фондом Д.А.Кунаева празднование 115-летия на родине Мухамеджана в Саркандском районе. Это событие хорошо и эмоционально освещено журналистом Федором Осадчим в его книге «Великий творец добра и света»8. Открытие памятника Тынышпева перед школой, носящей его имя в с. Каргалы, и многолюдный праздник на поле в присутствии Д. А. Кунаева произвели большое впечатление на всех собравшихся местных жителей и гостей.

Профессор КазГУ им. Аль-Фараби А.С. Такенов, с котором я заочно познакомился, через алматинское издательство «Қазақ университеті» в своих письмах настоятельно советовал мне приехать в Алматы. Одновременно он выступил в средствах массовой информации обо мне и о нашей семье. В частности, под рубрикой «Суйінші» им была опубликована такая статья в газете «Туркестан» от 28 февраля 1996 г.

В 1999 г., в год 120-летия со дня рождения М. Тынышпаева, по приглашению двоюродной сестры Нуршакен я впервые приехал в Алматы. Была проведена серия мероприятий как в Алматы, так и на родине М.Тынышпаева.

В Казахской академии транспорта и коммуникации было проведено торжественное собрание профессорско-преподавательского состава и студентов, на котором присутствовали потомки и родственники Мухамеджана Тмныпаева. На этом собрании мне было присвоено звание Почетного профессора академии с вручением диплома и профессорской мантии. С докладом о жизни и деятельности М. Тынышпаева выступил президент Академии профессор А. Д. Омаров. В своем выступлении я поделился воспоминаниями об отце.

Нас родственников М. Тынышпаева тепло встретили в Акимате г. Алматы и ЗАО НК «Қазақстан темір жолы».

В торжественной обстановке была открыта мемориальная доска на доме, где он жил. Именем М. Тынышпаева была названа улица в районе станции Алматы-1.

В следующем. 2000 г. в Институте истории и этнологии им. Ч.Ч.Валиханова МОП РК была проведена научно-практическая конференция, посвященная жизни и деятельности М.Тынышпаева. В этом же году постановлением Правительства РК Казахской академии транспорта и коммуникаций присвоено имя Мухамеджана Тынышпаева. Конечно, здесь нам (с Нуршакен) пришлось похлопотать, походить по разным инстанциям, т.к. ходатайство ученого совета Казахской академии вообще оставалось без ответа.

В последующие годы были названы именем М.Тынышпаева Историко-краеведческий музей в г. Талдыкорган, а также книжный магазин. В г. Тараз перед административным зданием локомотивного депо был установлен бюст М. Тынышпаева.

В средствах массовой информации по знаменательным датам освещается жизнь и деятельность отца как видного деятеля национально-освободительного движения казахского народа, ученого, инженера.

В этой связи считаю своим приятным долгом отметить великолепную статью академика Кенеса Нурпеисова в газете «Известия-Казахстан» от 28 августа 2004 г.

Встречи с современниками Мухамеджана Тынышпаева

Я уверен, что встречи с Даудом Махмудовичем и Еленой Алексеевной Шейх-Али, людьми из высшего дворянского общества, в котором отец ранее вращался, живя в Петербурге, в значительной степени ускорило его решение предложить Амине Ибрагимовне стать его женой по приезде ее в Алматы.

В 1953 г. Дауд Махмудович, профессор Дагестанского сельскохозяйственного института (1944-1954 гг.), и Елена Алексеевна после долгого, 25-летнего перерыва посетили Уфу и остановились у нас. К большому сожалению, в это время я был на студенческой практике на Кавказе, в Краснодарском крае. Но по приезде домой семья долго еще находилась в атмосфере воспоминаний, навеянных приездом гостей. Несколько лет позднее, но уже после смерти Дауда Махмудовича, я довольно таки часто встречался с Еленой Алексеевной и по долгу беседовал об их совместных с Даудом Махмудовичем прожитых годах, об их встречах с моим отцом в Алматы. Встречи отца и Дауда еще в студенческие годы в Петербурге проходили на молодежных балах в доме генерала Али Давлетовича Шейх-Али. Дом этот расположен на Невском проспекте, 54.

Встреча в городе Алматы, где он почти одновременно оказался, переросла в большую дружбу, о которой свидетельствует дарственные надписи отца на его трудах, подаренных Дауду. А тот, в свою очередь, определенно рискуя своей репутацией, сохранил эти запрещенные труды арестованного автора для меня, как большую нашу семейную реликвию.

Судьба, подарила мне возможность повстречаться с Аскаром Алиевичем Шейх-Али (1885-1968 гг.) в Казани, где я находился в командировке в институте углеводородного сырья. Директор института, услышав мою фамилию (фамилия редкая), немедленно вызвал научного сотрудника Гульнар Аскаровну Шейх-Али.

После непродолжительных взаимных расспросов мы выяснили, что являемся родственниками. Встреча произошла в домашней обстановке. Аскар Алиевич, которому было 82 года, рассказал историю своей жизни, начиная с учебы на физико-математическом факультете Петербургского университета, затем участие в Первой Мировой и Гражданской войнах (5-ая армия красных), работа инженером в Казани, затем арест и работа на Беломорканале (до 1934 г., освобождение и снова работа до пенсии.

Особый интерес представлял его рассказ о петербургской жизни студентов мусульман, которые собирались в их доме на Невском проспекте. Он хорошо знал молодого Мухамеджана, которого все звали - «Муха-Пятерка», при этом часто показывали поднятую над головой ладонь с растопыренными пальцами.

Уфимская ветвь потомства Мухамеджана Тынышпаева

О себе (младшем сыне Мухамеджана) я достаточно подробно уже изложил. Добавлю, что тезис «Я буду инженером» я стал воплощать в жизнь будучи школьником младших классов. Учась в пятом классе, я стал посещать авиамодельную лабораторию станции юных техников. Был чемпионом Башкирии по авиамодельному спорту, стал инструктором, участвовал во Всесоюзных соревнованиях авиамоделистов. Одновременно серьезно занимался радиолюбительством (в голодные студенческие времена чинил трофейные и отечественные радиоприемники).

Поступил в Уфимский нефтяной институт, по окончании которого был принят на научно-исследовательскую работу в Уфимский научно-исследовательский институт, где проработал 49 лет, прошел путь от инженера до руководителя крупного научно-исследовательского отдела. Защитил сначала кандидатскую, затем докторскую диссертации по разработке нефтяных и газовых месторождений. Четыре раза был в геолого-поисковых зарубежных экспедициях, где в полевых условиях организовывал исследовательские работы по свойствам пластовых газов и нефти. В течение 35 лет был членом Ученого и Диссертационного совета Института. Имею свыше 100 опубликованных работ и 10 изобретений.

Затем (после закрытия Уфимского НИИ) два года работал в НИИ Трубопроводного транспорта, по совместительству бал профессором Башкирского Гос. университета.

С 2005 г. по приглашению ректора Казахстанско-Британского Технического Университета (КБТУ) И. К. Бейсембетова и проректора А. К. Ахметова я работаю в университете профессором.

Жена моя - Ренара Абдулловна - дочь репрессированного башкирского писателя Идрисова. Она - педагог детской музыкальной школы по классу фортепиано, в настоящее время на пенсии.

Сын - Аскар окончил Уфимский Государственный Авиационный Технологический университет, затем аспирантуру Института сверхпластичности металлов АН СССР, защитил диссертацию, на соискание ученой степени кандидата физико-математических наук. Стажировался (1996-1999) он в старейшем университете Канады - Me Gill (г. Монреаль), затем по контракту работал в исследовательском Центре высоких магнитных полей штатного (Флорида) Университета США. Имеет свыше 30 публикаций в престижных специализированных научных иностранных изданиях, является участником 17 международных конференций, где выступал с докладами по своим работам. В 2004 г. в Канаде защитил докторскую диссертацию. В 2004 г. Аскар принял предложение ректора КБТУ занять должность профессора, где работает в настоящее время.

Женат (Айгуль) имеет двух детей (Артур, Рита).

Дочь - Аделя окончила Башкирский медицинский университет. В настоящее время работает технологом УЗИ в госпитале (США). Внучка - Майя, дочь Адели, в этом году поступила учиться в университет, собирается стать врачом.

Помимо «Уфимской ветви» рода Тынышпаевых имеются ветви, образованные его детьми: Бибисарой, Искандером. Фатанадбану. Динарзадой, Энлик, но это уже другое сказание.

1 Объединенное государственное управление.

2 Инженерно-технические работники.

3 Торговый синдикат.

4 Светочувствительная копировальная бумага, а также чертеж, отпечатанный с кальки на такой бумаге.

1 Алма-Ата. № 4. 1992. С. 16-19

1 Объединенное государственное управление Народного комиссариата внутренних дел.

5 Д.А. Кунаев «От Сталина до Горбачева». Алматы. «Санат». 1994. С. 350

6 Н.А. Назарбаев «В потоке истории». Алматы. « Атамура». 1999. С. 296

7 Алматы, № 4, 1992. С. 16-19

8 Ф. Осадчий «Великий творец добра и света». Алматы. «Арыс». 2001. С. 106