| КАЗ | РУС | ENG


Меню

Струйками дождя...

Н.О. Джуанышбеков 

О таких людях говорят: «Судьба его не щадила». Василий Муратовский – именно такой поэт, человек с невероятно трудной судьбой, которая могла бы сломать всякого. Но в сложных обстоятельствах жизни (более десяти лет он провел в тюрьмах и лагерях) именно вера в свое поэтическое призвание помогла выстоять, сохранить душу и ум в неприкосновенности... Его стихи пронизаны голосами любимых поэтов: Мандельштам, Бродский, Ахматова – десятки имен! Его темы – свобода, любовь, Бог, поэзия, мир природы. Так горести человека растворяются в мировоззрении Поэта, так Жизнь становится Судьбой.

В пятом классе учительница задала сочинение о лете. Вася написал короткое стихотворение об алматинском веселом лете, о прохладе горных речек, о жарких прелести летних дней. Так состоялось вхождение Муратовского в поэзию. Трагедия юности, когда Муратовскому в 20 лет грозил расстрел, который был заменен двенадцатью годами тюрьмы и лагерей, могли сломить любого. Но Муратовский не просто выжил, он смог сохранить в душе поэзию. Ему помогло не чудо, а любовь к Богу и природе, что в данном случае одно и тоже.

«Я струйками дождя стекал по стеклам…» писал он в камере, ожидая расстрела и прощаясь с близкими. Вот это растворение в природе органично для души поэта. Не случайно он утверждает, что рожден под знаком воды:

Я – вода, меня легко запачкать,

Но кончится тем, что я отмою…

Я – ручеек, который в болото

И из болота, такой же чистый…

Я – живой, как живое бессмертен,

Зноем взятый – вернусь облаками…

Я согласен: не слышьте, не верьте –

Знаю: пьете большими глотками…

Действительно поэзия Муратовского - это родник в пустыне, для жаждущего высокой поэзии. Муратовский - поэт природы: и ему дороги и шум высоких тополей, и мрачность елей, и ручья веселье в таком узнаваемом алматинском горном ущелье, и символический русский лес, и конкретный горный лес вблизи Медео, с памятными реалистическими деталями пейзажа («В горном лесу»). Степное ночное озеро сопрягается с отраженьем прибалхашской луны, полет летучих мышей причудливо связан с полетом крылатого сказочного льва. Лирический герой признается в родстве с вершинами Алатау, с деревьями, с деревьями Родины моей.

Разговор с людьми и разговор с богом совершается на одном уровне. С
богом он говорит «незримым облаком ночным, звездой, мерцающей в тумане»,
с людьми - «начну дождями нависать, деревьями шуметь над мукой…». Он
остается с людьми «неистребимо как запах гари, запах лип…».

Когда лирический герой Муратовского чувствует, что он умер, он живет в том, что остается и передается как наследство, что вечно, как русский лес.

Русский лес – приют отеческий,

Знахарь плачей и обид.

В лес приходит человечество,

Когда каждый нерв горит.

У Муратовского есть удивительные миниатюры, похожие на китайские картины тушью. Точно и сочно выписанные вишенки составляют фон, на котором очерчена белая цапля с красным клювом на золотом юге, изнемогая от зноя («Рисунок»).

А далее следует торжественная ода деревьям. Я не помню, кто в русской поэзии, С. Кирсанова, так восторженно писал о деревьях. Мы с вами видим, «как листья медом выблестил клен», «сказочный дуб», может быть тот самый из пушкинского Лукоморья, цветаевские рябины, ольху, как будто шагнувшую в тень парка из картины Нестерова, слышим шепот берез. Величаво звучит сравнение «О тянь-шанские ели, заилийские павы…».

Тянь-шаньские, алматинские ели не заслоняют от автора русский лес. Русский лес не так конкретен, как деревья в глубинном парке, воспоминаний алматинской природы, но он символичен как прообраз начала поэзии в Муратовском:

Лес в сиянии ранней осени,

Лес в лучах седой звезды,

Лес с телегою вдоль просеки,

лес вне горя и беды…

Обобщенному русскому лесу противопоставлен конкретный кегеньский, зачарынский горный лес. Лирический герой уходит в горы. «Устрою праздник – соберу рюкзак и поднимусь в дремучее ущелье, где мрачность елей и ручья веселья…». Возникает пастернаковский прием повтора придаточного предложения места: «Где даль пугается, где дом упасть боится…». У Муратовского:

В лесу, где мох похож на города

Под прессом времени, где заяц не боится,

Где для маралов волки не беда

(с шестиконечными рогами можно биться),

Где белочка – шустрячка, как в дому

Хозяюшка, не звавшая вас в гости,

Где ели по утрам в седом дыму,

Где под ногами цветы и кости…

Это праздничное ощущение природы всеми органами чувств передано в стихотворении «Горный лес» и выдержанный до конца анафорой, и блестящей звукописью: «где синий ворон кроет синеву»; и естественными незамысловатыми песенными рифмами. Так и, кажется, что бардовское стихотворение поется у костра, когда под лопатками усталой спины альпийская трава, в венах ритм пройденных троп, а взор устремлен в звездное небо, и душа пьет из Божьих рук.

Из окна тюрьмы было видно лишь одно дерево, и это дерево олицетворяло для поэта все деревья мира: «Дерево в сумерках ветхое, сутулясь застывшими ветками, похоже на нервную совесть…». В этом дереве он видел «деревья нервною системой стоят, зимой обнажены…», и в дни сомнений и невзгод смог взять с них пример: «к деревьям примеряю душу и стойкости учусь у них…».

В город врывается ветер потерь. И только природа смягчает горечь утрат. «Листвой у крыльца мой затоптанный свет». И даже когда становится невыносимо от ада жизни, то лирического героя спасает «Божий свет», и «шум высоких тополей ворвется в эти стены – свет гор, свет леса, свет полей наполнит мои вены…».

Сквозным лейтмотивом проходит образ воды, воплощаясь в обнимающие струйки дождя, ночное облако, родник, пробившийся сквозь твердь, ручеек, уходящий в горячую почву, росинку, раскрывающую почку, речку Алма-Атинку, рвущуюся к людям, степное ночное озеро, затерявшуюся в тумане прожитых лет реку из раннего детства.

Приметы природы Семиречья любовно и тонко вырисованы в стихотворениях: «Пустынное», «Степное озеро ночное», «Колючий куст», «Затерялась река та в тумане прожитых мною лет…», «В ущелье», «Полуночное поле люцерны», «В моих ладонях умирала птица…», «Перекличка», «Поэзия», «Здравствуй, облако, похожее на крокодила, разинувшего пасть…».

Под Балхашом есть барханы поющего песка. Видимо, об этом так музыкально поведал Муратовский в стихотворении «Пустынное». Стихотворение на две рифмы: женская «данность-первозданность - многогранность» опоясывает смежные мужские рифмы «песок-висок-сок-листок». «Сей безмерно сыпучий песок, сквозь песок просочившийся сок, саксаула нежнейший листок» поражает не только ритмом саадиевского «Каравана», но и точностью настроения, охватывающего каждого, попавшего в заповедные места Прибалхашья. Поэт в авторских комментариях точно указывает географические координаты описываемых пейзажей. «Плоды моих приключений в окрестностях озера Балхаш, вблизи села Куйган, устье реки Или». Но дело не в точности описаний, а в сопряжении состояния природы с состоянием души. Так великолепное описание степного ночного озера с кваканьем лягушек, со вкусом озерной воды, «в которой икринки, примесь ила, горчинка соли», с диким шумом взлетающих гусей, с блеснувшими в озерной волне спинками сазанов, с отражением луны в волнах озера, с пологим берегом, заросшим тростинками, сочетается с горечью разлуки, с ассоциациями из древней китайской поэзии, с философией пути.

Так и колючий куст, как несгораемый библейский куст купины, становится символом непокорности и выживаемости, «символом надежды не пределе». Колючий куст очень близок к лирическому «Я» поэта:

Глубинными корнями жизнь черпает,

По вертикали и горизонтали

Шипы в длиною в палец выставляет

И гонит прочь, и открывает дали.

В шестнадцать лет В. Муратовский участвовал в школьной геологической экспедиции. «Затерялась река та в тумане прожитых мною лет» - это вполне конкретная речка Таскайнар, что значит, «кипящая на камнях» за Кордайским перевалом вблизи одноименного поселка, и река воспоминаний, река вечности. По этой реке дано поэту возвращение в юность, к этой реке, которая течет «между гор, между тутовых рощ». И снова лирический герой с острогой и факелом ловит в ночной речке стремительную форель, рад несмелому поцелую и рвет бордовые тутовые ягоды. Но «память тех нестареющих дней» возвращает его в далекий Гефсиманский сад, к своему воплощению в образе Христа. И реальным становится утверждение «будет вечность дана – я до юности вновь доживу». Для поэтов время – нелинейное. Они умеют свободно перемещаться в собственном хронотопе. Такой способностью Муратовский обладает в полной мере.

Вот он оказывается «В ущелье». Взгляд лирического героя направлен сверху вниз сквозь жесткую ветку дикой яблони и отмечает в конце лета в Бутаковском ущелье горную речку, и роскошные яблони далеко внизу, а выше березы и ели, сухой склон, мрачные скалы, звонкое небо с меняющимися облаками. Природа празднует смену пиров и тризн. И вместе с ней лирический герой расшифровывает тайные знаки, ничего не понимая здесь, и находясь уже там.

Великолепна фонетика стихотворения «Роз разбой в розовом разливе». Аллитерации и ассонансы этого пейзажного и одновременно философского стихотворения выстраданы автором. Длинная музыкальная строка сменяется более короткой определяющей строкой, которая в свою очередь сменяется резюмирующим отрицательным утверждением-полустихом:

Роз разбой в розовом заливе

Сна о юности счастливой –

Еще не свет.

Боль, созревшая багровой сливой,

Канувшая в перегное лет, -

Не рассвет!

Пейзажно-музыкальные образы трансформируются в последней строфе-трестишии, в грустно-поэтической медитации, в образ лирического «Я».

Тронут заживо надеждой терпеливой,

Светозарной колышусь нивой

В лесу примет.

У Муратовского очень редки баллады. Но стихотворение «Полуночное поле люцерны» - типичная баллада, в которой происходят определенные события и где превалируют вполне конкретные пейзажные описания, в которых сливаются подростковые воспоминания о поле под Жаркентом, о серебре луны, об ишаке, о границы с Китаем, о стройотряде, куплете песни про «девочку из Нагасаки…» исполняемую Василием.

В 2008 г. вышли избранные стихи Василия Муратовского «Корни и кроны». В него вошли его стихи за 1982-2006 гг. Этот сборник стихов составлен из семи книг. Каждая из них законченный этап в развитии души поэта. И на каждом этапе природа составляет отдельную грань этой души. Мы коснулись только трех книг, надеясь, что читатель захочет радостно соприкоснуться с удивительным миром поэта, в котором реальность действительности растворена в сотворении В. Муратовского, где он сможет вас обнять струйками дождя.